Отчёты с ремесленных ярмарок подтверждают: ручная резьба вновь звучит громко. Публика рассматривает розетки, профили, маскароны, ищет след живого лезвия. Я наблюдаю эту волну, контактирую с мастерами, фиксирую техники, пока древесина ещё сохраняет аромат стружки.
Старинные школы
Вологодская скань по липе отличает филигранная сетка «куймы» — вязь, образованная тончайшими прорезями. В Архангельске ценят глубокую геометрию «кони-бересты», где каждая выемка рассчитана до сотых долей миллиметра. Златоуст хранит барочную линию по боку: рельеф строится слоями, будто слоёный сланец, и выгодно ловит свет.
К газовой резьбе прибавляется пластовая: в ней резак двигается не перпендикулярно, а по касательной, рождая мягкие тени. Под рукой мастера штехель трансформирует доску в топографию: возвышенности — это гребни волокон, впадины — микроущелья.
Отбор инструмента
Стамеска выбирается по звуку. Лезвие «поёт» остротой, когда скользит по берёзовому чурбачку-барометру. Если звон переходит в глухой клекот, сталь потребует доводки на сланцевом брусе грита 8000. Профиль «галтель» отвечает за мягкую волну, «пеора» — за ажурное пронизание, цанговая модель удерживает сменные пера под разным углом, экономя время при серийной прорези.
Шерхебель, забытый в эпоху фанерных заготовок, возвращается для первичной выборки. Древесный дождь от его ножа пахнет смолой из траходермы — микрососудов хвойной породы. Нож ведётся вдоль зеркала годового кольца: иначе возникнет «раздёрка» — рваный край, неприемлемый для музейного уровня.
На доработке вступает колюшка — миниатюрный нож с односторонней заточкой. Им подчищают концевые волокна, формируя линии тоньше человеческого волоса. Для ультраточной пластики я использую иглу из вольфрамового сплава, воткнутую в берёзовый чекан: такое жало легко высекает микроорнамент «звёздочка Перуна» диаметром три миллиметра.
Алхимия отделки
Тонировка начинается с морилки на вытяжке шелковицы: янтарный оттенок подчёркивает каплевидные лучи дуба. Далее идёт «цирюльник» — раствор медного купороса, придающий лёгкий графитовый полутон. Воск с канифолью плавится при точке Флинта-412 K, покрывается тончайшей вуалью, затем располировывается конопляной пряжей с добавкой цедры лимонника. После полировки поверхность напоминает лакированный бархат, где игра света читается как нотная партитура.
Мастера Пинеги вводят термин «прохлада реза». Он описывает ощущение, когда пальцы скользят по глухому рельефу, не цепляясь за ворс. Такой эффект достигается хитрой последовательностью шлифовок: рог буйвола, шкурка питона, камень кальцит. Волокна закрываются, зеркальность остаётся сухой — без глянцевой липкости.
Долговечность связана с влажностью древесины. Я фиксирую оптимум 8 %. При 6 % материал даёт стеклянный скол, при 10 % рисунок разбухает, теряя рафинированность. Контроль идёт по старому способу: тонкая стружка сворачивается кольцом диаметром ровно 30 мм — показатель баланса внутри капилляров.
Выставки в Костроме и Йойсу отмечают сдвиг к гибридным породам. Мастера берут сердцевину сапеле, окантовывают клёном, получают контраст цвета и плотности. Лезвие встречает разное сопротивление, орнамент выходит пульсирующим, словно кардиограмма ремесла.
Резьба пережила века благодаря способности диалога с материалом. Звуки инструмента, запах стружки, блики на рельефе — природный метроном, направляющий руку. Я завершаю репортаж, слыша, как сверчок на открытой веранде повторяет ритм удара молотка по колюшке. Ремесло дышит.