С соседями мне везёт редко, однако нынешний экземпляр превзошёл каталог городских странностей. Переехал он в квартиру 34 неделю назад, выгрузив в подъезде россыпь ящиков с графитом, кварцевым стеклом и старыми радиолампами.
Я записал первые звуки в журнал дежурного журналиста: дрель с переменным шагом, звон металла, короткие всплески чего-то смеха и, наконец, запах озона, вырвавшийся через вентиляцию.
Ночная какофония
Гул прожекторов пробивал бетон до рассвета. Подо мной вибрировали ложки. Старушка со второго этажа выучила слово «резонанс», а я выучил терпение. При этом сдавать жильцу кровавый налог в виде жалоб участковому никто не спешил: любопытство побеждало.
К полуночи раздался щелчок ван де Граафа, знакомый по университетскому практикуму. Куцый луч света прорезал щель под дверью соседа, прокинув по коридору тень, похожую на акролит — статую с мраморной головой и деревянным туловом.
Приглашение без слов
Я постучал в дверь, представился корреспондентом. Дверь распахнулась, и хозяин произнёс: «Входите, хроникёр». Передо мной возникла комбинация лаборатории и гостиных покоев: стол-гертруда для микробиологических культур, чакрафон — самодельный барабан из вентиляторных лопастей, морфологический ящик с личинками муравьёв-жнецов.
Сосед назвал себя Евграф Жёлтый. Он утверждал, что исследует «пограничную акустику быта»: как бытовые предметы формируют эмоциональный климат дома. По словам экспериментатора, влияние звукового спектра на поведение жильцов просчитывается с помощью антазиса — приёма древнегреческой риторики, когда фраза начинается высоким тоном и завершается шшепотом.
Под куполом тишины
Мини-интервью длилось двадцать минут, но ощущение растяжки времени заставило часы иллюзорно растечься. Профессор-самоучка говорил об эвритмии труб канализации, о пси-генераторе, который он строит из змеевика холодильника, и о том, как жилой дом реагирует эхолалией.
На прощание он подарил мне пустой конверт, объяснив: внутрь вложена «неозвученная нотная запись». Термин звучал как оксюморон, однако сосед пояснил, что тишина тоже поддаётся дирижированию. Инженер-энтузиаст намерен представить работу городскому пленипотенциарию по вопросам науки.
Вернувшись к себе, я запустил диктофон. Запись, сделанная под дверью, содержала серию частот, совпавших с резонансом стен. При анализе спектра выявился абракадабризм — метод сгущения шума до границы осмысленного сигнала, термин из звукотехники середины XX века.
Дом будто привык к новому сердцебиению. Лифт ездит мягче, кошки перестали царапать двери. Утренний двор звучит ровным гулом, похожим на дыхание огромного фонографа.
Осталась интрига: сочинил ли сосед-экспериментатор симфонию для многоэтажки? Ответ придёт ближайшей ночью. Я держу микрофон наготове, идущие по проспекту трамваи хлопают колёсами, словно дирижируют нашему странному хору.