Шаркая сапогами по холодному камню дворцового архива, я держал в руках хрупкий протокол последнего заседания Охотничьего комитета 1897 года. В нём граф Орловский требовал разрешения на облаву в Верхневолжской пуще.
Документ пах гуммиарабиком — клей тщательно смазывал ленту, удерживавшую сургуч. Среди формальных штампов выделялась приписка секретаря: «звёздная ночь предвещает бурый гнев зверя».
Эта аллегория зацепила: губерния жила приметами, предсказания погони сплетались с политическими интриганствами. Я отправился к егерю Лаптюхину, последнему живому свидетелю.
Старик приготовил для меня крепкий сбитень с таволгой и, посматривая на костяную икону святого Трифона, начал вспоминать зимний рассвет, когда свита графа прибыла к кордону.
По словам Лаптюхина, мороз стянул болота до звонкого хруста. След зверя читался как партитура на нотной бумаге: редкая цедильная пауза, резкий стаккато когтей по насту.
Архивный след
От кордона караван саней выдвинулся в чащу. Я восстановил маршрут, сопоставив карты лесничества и гиртяр — устаревшие мелиоративные планы. Граф возглавлял процесс, будто дирижёр с луи-викторовским ружьём «Груссар».
Сторожа развернули егерское полотнище — алый кусок байки, служивший живым занавесом. Приём назывался «крыло», когда люди растягивались полумесяцем, направляя зверя в узкий просвет.
Медведь, по словам очевидцев, вышел молча, словно криптогамический организм — одни споры и тень. Ни хруста, ни шороха. Напряжение сгустилось до консистенции плавленного янтаря.
Орловский стёр ледяной иней с мушки, выдохнул и дал залп. Пуля сносила волоски меха, но зверьь ушёл в обманный нырок, ударил лапой по замёрзшей вересковой кочке и перевёл линию облавы к оврагу.
Поле битвы
Последний барьер оказался снежным языком над промоиной. Там граф работал кинжалом: металлический клёв дернулся на рукояти, когда сталь встретила хрящ грудной кости. Лаптюхин вспоминал пар, поднимавшийся розовым инейным облаком.
Артефакты битвы я нашёл в музее усадьбы: почерневший клинок, костяная пуговица с гербом и плакетку с выгравированным латинским «Insidiator silvarum» — «Лесной тайновед».
Финальный аккорд прозвучал в сенаторской газете: колонка сообщала о «благородной победе», однако я, проверив судебные ведомости, увидел запись об ущербе лесному товариществу — медвежья берлога стояла возле зимовья углежогов, дом сгнил после схватки.
Развязка
Так закончилась драма длиной в сутки. Архив запечатлел факты, рассказ егеря добавил тактильные штрихи, а железный клинок закрепил финальную точку. Лес хранит шрамы, снег — их координаты, а я — хронику, которую теперь передаю читателю.