Я сверил меню петербургских трактиров 1820-х годов, чеки гостиницы «Вольный кабак» и личные письма Пушкина. Мозаика документов вырисовывает камерный, но выразительный гастрономический портрет поэта.
Утро в Михайловском он начинал с крепкого арабского кофе, подслащённого кусковым рафинадом, и ломтя парижского батона, посыпанного солью — модная привычка вельмож того десятилетия. Живописец Иванов вспоминал, что запах свежемолотых зёрен сопровождал первые строчки рукописей.
Пристрастие к супам
Супы занимали особое место. В столовой на набережной Мойки подавали щавелевую похлёбку, рассольник с осетриной, а в холодные сезоны — рубец по-литовски. Последний блюдо воспринималось как утешительный эликсир после многочасовых прогулок по сырому ветру.
Петербургский морской акцент
Поблизости от Сената торговцы устрицами (mollusca, морские двустворки) привозили товар прямо со шлюпок. Пушкин заказывал дюжину, приправляя каждую каплей уксусной эссенции и щепоткой белого перца, проявляя вкус, привычный скорее французским гастрономам, чем российскому дворянству того периода.
Деревенская простота
В глухом Михайловском рацион смещался в сторону крестьянских кушаний. Огуречная окрошка на кумысе, простецкая кулебяка с гречневой кашей, мочёные яблоки — такие штрихи пронизывают письма к Вяземскому. Поэт иронично называл свой трактир «кулинарной словарной школой».
Сладкий финал оставался неизменным: засахаренные фиалки из лавки Валентина Беранже, медовая пастила из Бологова и рюмка мадеры. Комбинация служила своеобразным эпилогом ужина, подчёркивая тягу автора «Евгения Онегина» к многослойным послевкусием.
Наблюдение за меню поэта открывает ещё один штрих к его характерологии. Подвижность жанров в стихах перекликается с полистиличностью стола: от устриц до грибной юшки. Гастрономия превращается в метафору ритмического разнообразия.