Я приземляю резиновый сапог на дрожащий торф и слышу гулкий хлопок: пузырь метана вырвался на поверхность и лопнул, оставив на коже аромат сырой земли. Шлейф водорослей собирается в крошечный смерч, словно болото втягивает воздух обратно.
Такие импульсы формирует метаногенез – процесс, при котором бактерии лишённые кислорода разлагают органику. Газ скапливается под влагоустойчивым дерном, давление растёт, доходит до порога, после чего жидкая гладь разрывается.
Глина как диафрагма
Под слоем торфа лежат ленты голубой глины. Они создают эффект клапана: пропускают газы только при избытке давления. Коллапс каверны сопровождается всплеском звука, сравнимым с ударом барабана, дрожь расходится по зеркалу воды, задевая кочки сфагнума.
Газовый интеллект бактерий
В лаборатории я измеряю соотношение видов Methanoregula и Methanosaeta. Их ферменты выделяют из целлюлозы предшественник – ацетат. Погрешность в температуре на два градуса меняет доминирование колоний, и болото переходит с ритма «тихое дыхание» на ритм «бурлящий марш».
Аккорды пузырей
Удар пузыря о поверхность звучит в диапазоне от 200 до 600 герц. Я фиксирую спектрографом серию коротких кликсонов — так гидроакустики зовут щелчки длиной менее двадцати миллисекунд. По их количеству коррелирую сезонное ускорение минерализации и рассчитываю недельный прогноз вспышек газовыделения.
Когда сумерки опускаются, вспоминаю слова геохимика Карела Раутенбаха: «Болото не молчит, ему просто нужен переводчик». Хлопки под ногами подтверждают, что такой переводчик приходит тогда, когда человек слушает, а не проходит мимо.