Тонкие пергаментные тома французских, швейцарских и итальянских архивов сообщают о поединке разума с инстинктом: куры — за растерзанные зерна, свиньи — за укушенных младенцев, козы — за осквернённые образы. В показаниях фигурируют обличающие отпечатки копыт, клятвы священников, а порой и присяжные-дьяконы, присягавшие на Евангелии судить «разумную скотину». Чистый (тягучий) стиль протоколов не скрывает тревогу жителей, подверженных голоду, чуме и суеверной мнительности: животное несло часть космического беспорядка, который человек стремился ограничить правом.
Юридический зоопарк
Каролингский капитулярий «De animalibus maleficis» уже в IX веке фиксировал laisette — власть епископа изгонять села, заражённые «диверсантом-скотом». Позже к делу подключились рутины римского права. Вороньи перья, найденные на поле, становились corpus delicti (телесным доказательством). Прокурориальный лист перечислял статьи «О стихийных лицах» — раздела, где жертвой казуистики выступало существо без гражданской дееспособности. Процесс шёл в двух направлениях. Земноводные и насекомые подлежали экскоммуникации — обряду изгнания, тогда как млекопитающие получали полноценный уголовный тяжбенный акт. Письцовые сборники упоминают специальное слово «вадапе» (от нем. Wadappe) — плату палачу за изощрённую казнь животного-убийцы.
Грамматика обвинения выглядела парадоксально: документ утверждал, будто свинья «со злым умыслом и сердечной чёрствостью» нанесла смертельные укусы. Такой антропоморфизм не вызывал усмешек, напротив, он приравнивал зверя к грешнику, чья участь — публичное покаяние перед виселицей. Судьи пользовались редким приёмом «инверсного адвоцирования» — защитник экзаменовал не обвиняемого, а потерпевшую сторону, выуживая противоречия. Свидетели часто падали в анаколуф (резкое нарушение синтаксиса), когда требовалось описать паническую стадию нападения, протокол фиксировал сбивчивая речь для будущего теолога-комментатора.
Процесс и расправа
Приведу яркий эпизод 1386 года в Фале (Савойя). Кобыле повязали новый попон, поскольку закон предписывал «чистое одеяние подсудимому». Под звуки ронделя городского трубача животное повели к виселице. Я осматривал оригинал приговора, скрижаль украшена золочёным инициалом S — вероятное указание на Securitas (Militia Christi). Узник кастрирован, словно рыцарь-отступник, — знак предательства обета. Казнь завершилась «треугольной симфонией»: колокол-набат, рёв толпы, скрип блока. Очевидец Гийом Журден описал, как судья обмахивал лицо лавровой ветвью — жест очищения от «звериных миазмов».
Экскоммуникация насекомых выглядела иначе. Пиявок из Бри диоцез выгнал специальный клерик-коллоквинт. Он читал прокламацию, адресуя её «плотоядам, что полагают себя безнаказанными». После трёх вызовов, оформленных в форме троклеи (ритмический приём латинской оды), настал срок anathema — полное отлучение. Протокол требует отметить «момент исчезновения» — любую смену погодных условий суд расценивал как бегство ответчика.
Коль скоро ответственности подвергались стаи, коллективное наказание превращалось в театрализацию общественного страха. Крысы из Отёна, покусив пекарни, получили адвоката Бартоломео Шассе, мастера dialexis — редкого искусства оппонирования метафизическим субъектом. Он ссылался на ius migrandi — «право покинуть опасное место». Дебаты длились двадцать недель, крысы, разумеется, не явились, и суд произнёс absentia-вердикт. Заочную процедуру отличала multa — церковный штраф на жителей за «пренебрежение санитарным обетом». Архив Olif № 57 хранит список из сорока трёх имён платёжников.
Закат традиции
Религиозные войны подорвали доверие к ритуальной стороне юстиции. Реформат Бюхер предложил термин «зоодолия» — ложная ордалия против скота. Я нахожу его в зб. «Monitum ad Parisienses», изданном 1587 года. Вскоре появляются подчеркнуто светские трактаты Андреаса Гайне: «Quadripartitum de Brutorum Responsabilitate» советовал городам заменять виселицу бойней и ветеринаром. Крупные центры торговли включили концепцию «utilitas publica» — пользу общины. Умонастроение переломилось: публичная казнь животного посылала сигнал анархии, а не порядка.
К началу XVIII века остался лишь обряд изгнания саранчи при монастырях Арьежа — déjà-рефлекс, повторяющий жесты утраченной веры в правовой трансцендентализм. Последний задокументированный уголовный приговор скоту вынесен 1740 года в Лозанне, козёл-рецидивист, привыкший бить рога о городскую калитку, отделался конфискацией. В протоколе я нахожу примечание маргиналиста: «civitas ridet» — «город смеётся». Смех ставит точку. Появляется новое чувство иронии, несовместимое с традицией, где Фемида заходила в хлев, вооружённая не мечом, а святой водой.
Судьба этих процессов — зеркало коллективной психики. Апотропея (защитный обряд) сменялась рациональной гигиеной, пергаментные приговоры уходили в сундуки, а на их место приходил санитарный регламент. Закон вышел из хлева и вернулся к человеку, оставив животным прошлое, написанное чернилами страха и надежд.