Я обращаюсь к архивам и полевым данным, когда оцениваю историю русской металлургии. Железный след древних операций тянется от болот Карелии до песков Верхнего Поволжья. Под слоем торфа прятались бурая руда — лимонит, похожий на запёкшуюся кровь земли. На хрупкую породу охотились рудокопы, которых летописи называют «болотниками».
Сначала плотники вынимали дёрн кольчатыми лопатами, затем вырезали линзообразный пласт руды. Каждый кусок укладывался в «кошель» из лыка, чтобы глина не осыпалась. Водоросли и торф добавляли фосфор, придававший металлургической смеси фиолетовый оттенок — признак будущей вязкости стали.
Руда и болота
Болотная руда формировалась благодаря бактерии Leptothrix ochracea, осаждавшей трёхвалентное железо сразу под зеркалом воды. Процесс занимал одно поколение пахарей, участок возрождался через сорок-пятьдесят лет, добыча шла без шахт и штреков, затраты оставались предельно малы.
Весна — время спуска «ласт» (плоскодонные сани на полозьях). По хрустящему насту руду вывозили к ближайшему устью, сушили ветром, дробили пестами в бревенчатых ступах. Пыль просеивалась, тяжёлые зёрна оседали, превращаясь в шихту.
Секрет сыродутных печей
Сыродутный горн — глинобитный цилиндр высотой с человека. Внутри поддерживалась температура около 1200 °C, при которой железо остаётся твёрдым, а шлаки плавятся. Режим создавался неугасающими мехами из бычьей кожи, снабжёнными «котурном» — каменным клапаном-противовесом. Сахаристые угли чернолесья дарили восстановительную среду, ковырящиеся языки пламени «облизывали» шихту.
Через двенадцать часов мастер прорывал нижний прогар, шлаковый потоп уходил в яму, а внутри горна оставалась крица — пористый сгусток металла и шлака, похожий на ржаной каравай. Переход от руды к крице русские мастера называли «рождение железа».
Крицу вынимали волчьими клещами, сразу ковали вдвое на дубовом наковальнике, выбивая остатки стёкла. Термин «пьезопластичность» (способность материала переходить из упругого состояния в пластичное под давлением) уместен здесь, поскольку горячий сгусток поддался молоту именно при быстром ударе.
В XV веке на северо-востоке Руси появился «тяжёлый молот» — водяное колесо, тянущее молот-баюк весом до 250 кг. Агрегат назывался «белоручка», рукоять оставалась светлой от постоянного трения о кожу кузнеца. Производительность росла втрое, качество «стальной губы» приближалось к западноевропейскому.
От ковки до рынка
Слитки звали «подковырни» за характерный скол. Их штабелировали в берестяные «кочаны», обвязывали лыком. Гужевые обозы тянули груз к ярмарочным причалам. В Новгороде пуд стоил дороже соли, ведь железо кормило ремесла и дружины.
Лесной восток Руси подарил термин «шугай», обозначавший шихту с избытком кремния. Такой полуфабрикат предпочитал пушкарь, стремившийся к жёсткости стволов. Плавильщики осваивали «стечку» — контролируемый разлив шлака, снижавший содержание серы. Химики назвали бы приём десульфурацией, а мастер говорил проще: «Выкурил змею».
Железная линия древней Руси соединяла экологию, труд и торговлю. Каждый этап дышал ритмом сезона, от весеннего сбора руды до зимней ковки клинков. Под звон молотов крепла оборона городов, прокладывались дороги, рождалась ранняя индустрия.