Дежурные сутки в пресс-центре обычно тягучие, будто кукурузный сироп на утреннем холоде. Вечером 14 мая электронная почта приносит лаконичное сообщение начальника обсерватории «Карбон-7»: «Неопознанный объект, курс 47-N, торможение с 37 км/с до нуля за 0,8 с. Приедьте». За двадцать минут диктофон, блокнот, транспортный пропуск и карточка доступа лежат в кармане, а полноприводный отраслевой фургон уже глотает асфальт пригородной трассы.
Сигнал на радаре
Пункт слежения выстроен на плоскогорье, где воздух суше школьного мела. Инженеры сидят за консолями, свет от экранов окрашивает щеки бирюзой. Центральный анастигмат, способный ловить мимолетный фотон на расстоянии Луны, показывает огонёк с аномальной светоотдачей — 14 единиц по шкале Болометрического Индекса, при том что даже карбидные спутники, покрытые алмазной пленкой, дают лишь семь. Лейтенант РХБЗ-службы проверяет, не всплыла ли очередная орбитальная капсула с рубидиевым реактором, но спектральная подпись уводит подозрения: пик приходится на 398 нм, характерный для возбужденного тринитрид-галлия, в природе не встречается.
Сеанс радиообмена запускается через передатчик КВ-диапазона с фазированной решеткой. Я набираю заранее согласованный код «Зенит—А». В ответ тишина, но осциллограф рисует импульсы с идеальной сингулярностью фронта. Узкая, как жало осы, несущая частота — 1420,405 МГц, исторически закрепленная за водородной линией. Такое совпадение режет слух сильнее голографического металла.
Ночной контакт
К двум сорока девяти объект завис над пересохшим руслом реки Торч-Яр. Его геометрия напоминает додекаэдр, грани блестят, словно обледеневшее стекло. Металл-аналитик вывел состав обшивки: сплав иридия, рутения и оксида скандиум-циркония — технологическая экзотика дороже любой платиновой биржи. Двигатель не шумит, вместо звука — низкочастотная кавитация, ухом не слышна, но грудная клетка ощутила вибрацию как тихий грозовой раскат.
От аппарата отделился силуэт. Рост — полтора метра, кожа графитовая с едва заметным муаровым слоем, наподобие устричного перламутра. Конечностей шесть: две опорные, четыре манипуляторные. Я сделал шаг вперёд, включил нагрудный диктофон, и в этот момент существо подняло один из тонких члеников, предложило ладонь. Контакт оказался не горячим, не холодным — температура ровно 23 °C, словно организм калибрует теплообмен под средний климатический параметр локации.
Голос не прозвучал, однако внутри висков возник упорядоченный поток символов, сходный с глоссолалией, где каждую морфему сопровождает цветовой калейдоскоп. Позже лингвисты описали подобный способ связи термином «хромофонемика» — передача смысла через одновременный звуковой и спектральный каналы. В сообщении содержалась одна фраза: «Статус: перигей завершён, обмен данными достаточен». Похоже на техническую запись, а не приветствие.
Последствия встречи
Через шестьдесят одну секунду оболочка корабля вспыхнула инверсным коронным разрядом, окружающий воздух остыл до –15 °C — явление, называемое антипиролитическим фронтом. Пруд неподалёку покрылся ледяной коркой, треск стоял, словно в криогенной камере. Далее вспышка — и пустота, без дымного шлейфа, без остаточных изотопов. Лабораторный спектрометр зарегистрировалровал уклонение магнитного градиента на 0,3 нТл, что сопоставимо с проносом адронного пучка, хотя приборы ускорителя находились за семьсот километров.
Протокол общения подписан через сорок три минуты. Министерство сфотографировало мою ленту фиксации, наложило гриф «для служебного пользования» и отвезло копии в архив на Таганрогской улице. На пасмурном рассвете я вышел из здания обсерватории. В кармане лежала крохотная призма — сувенир, оставленный при отдельном жесте пришельца. Под узким углом она сияет ультрафиолетовым свечением, под широким — уходит в полный мрак, словно двусторонний коридор между спектрами.
Коллеги-скептики крутят пальцем у виска, оценивая заметку как очередную охоту за рейтингами. Однако металлурги, получившие молекулярный срез сувенира, обнаружили симметрию кристалла типа «рифейский племиохор» — термин из минералогии выведен лишь теоретически, до вчерашней ночи считался фантазией. Факт говорит сам за себя: пришелец покинул планету, оставив доказательство в форме атомного ребуса.
Мне остаётся дописывать хронику, сверяя секунды, свечение и координаты. Память удерживает каждое движение гостя, словно кадры на азотной киноплёнке. Будет новый сигнал — диктофон заряжен, шифр «Зенит—А» готов. Когда луч регистрирующего анастигмата вновь поймает одиночный фотон, хроника продолжится. Пока же столица просыпается, а над небоскрёбом багровеет прозрачная синева — оттенок, напоминающий недавний передаточный импульс, с которого всё началось.