Утром, просматривая сводки, я столкнулся с коротким сообщением: «Высокопоставленный чиновник опроверг обвинения в лоббизме». Фраза выглядела будничной, но в ней таился холодный подтекст. За семь лет работы корреспондентом нормативный пульс я ощущаю даже сквозь сухие релизы. Здесь он сбился.
Масочный режим нравственности
Достаю блокнот, поднимаю архив за последние полгода. Публикации о бенефициарных схемах, тендерах, аффилированных поставщиках. Пласт за пластом — ровные отчёты, редактированные до клинической стерильности. В них отсутствует одна деталь: живая совесть. Как будто слово «ответственность» пропало из лексикона, словно дезавуированное понятие. Лингвисты назвали бы это «этишфт» — смещением этического ядра.
Я отправляюсь к источнику в ведомстве. Он говорит тихо, отводя глаза: контракты «размывали» через прокси-структуры. Внутренний аудит обнаружил расхождение на девятизначную цифру, но бумага схлопнулась в ходе «оптимизации». Терминология напоминает медицинский диагноз. Этическая аутопсия показывает некроз принципов, вызванный хроническим цинизмом.
Хроника молчания
Следующим пунктом маршрута становится районная больница, где поставка оборудования сорвалась по причине того же тендера. Реанимация работает на оборудовании двадцатилетней давности, медики заполняют истории болезни вручную. Хирург, знакомый ещё по прошлым материалам, рассказывает об «эмпиромнии» — привычке терпеть неудобства до самого края. С ним соглашается старшая сестра: каждый перерыв она чинит мониторы, покупая детали за собственный счёт. Их лица хранят сдержанную иронию: кто-то сел в кресло министратра, а им достался шумной консилиум с техникой прошлого века.
Я пишу цифры, собираю цитаты, проверяю счета. Сводка складывается в мрачную диаграмму: аудитория, охваченная «толерантной апатией» (термин политпсихологов), перестаёт реагировать, пока отсутствие совести не превращается в банальный фон.
Контур постсоветской эры
Переношусь в информационный центр. Служба пресс-релизов генерирует контент быстрее, чем я успеваю читать. Каждый абзац насыщен эвфемизмами: «перенастройка», «перепрофилирование», «улучшение процессов». Я вспоминаю мифологический образ Лернейской гидры: вместо отсечённой лжи вырастают две новые. Парадокс «палинодии» — публичного опровержения без признания — стал уставной нормой.
Собираю материалы экспертизы. Экономисты фиксируют лавину оффшорных транзитов. Юристы указывают на квазиконформизм — гибрид страха и выгоды. Философы в отчётах используют редкое слово «метанойя» как пожелание тотального внутреннего разворота: иначе общественный контракт рискует обрушиться окончательно.
Заключаю свой анализ в полночь. Передо мной стеклянный град цифр, лиц, заявлений. Когнитивная карта показывает утраченный моральный магнит. Отсутствие совести оказывается не провалом одного человека, а системным сбросом ценностей.
Вывод неутешителен, но я всё же фиксирую его: пока общество не ведет мораль в штатное расписание, финальная строка каждого релиза будет читаться как эпитафия.